Allen Ginsberg, Jack Kerouac, Neal Cassady


Pull my daisy
tip my cup
all my doors are open
Cut my thoughts
for coconuts
all my eggs are broken
Jack my Arden
gate my shades
woe my road is spoken
Silk my garden
rose my days
now my prayers awaken

Bone my shadow
dove my dream
start my halo bleeding
Milk my mind &
make me cream
drink me when you're ready
Hop my heart on
harp my height
seraphs hold me steady
Hip my angel
hype my light
lay it on the needy

Heal the raindrop
sow the eye
bust my dust again
Woe the worm
work the wise
dig my spade the same
Stop the hoax
whats the hex
where's the wake
how's the hicks
take my golden beam

Rob my locker
lick my rocks
leap my cock in school
Rack my lacks
lark my looks
jump right up my hole
Whore my door
beat my door
eat my snake of fool
Craze my hair
bare my poor
asshole shorn of wool

Say my oops
ope my shell
Bite my naked nut
Roll my bones
ring my bell
call my worm to sup
Pope my parts
pop my pot
raise my daisy up
Poke my pap
pit my plum
let my gap be shut

Dmitrijs Vodeņņikovs

Sovelu (viengabalainība, saules rūna)

Ak, tāpēc šī vasara kaklā stājās
kā kauls un kā ūdens man;
ne laimi nesa, ne mierināja,
bet pateicību gan.

Lūk, nomiris vēl viens cilvēks, kurš mīlēja mani. It kā asiņo sirds,
bet izej laukā pēc maizes, tur pretī – garkāji bērni,
vai mūsu laimīgā mīla viņiem šķiet kaut kas ticams?
Un mirklī tu apjaut, ka dzīve ir par ko citu.

Ne jau par to, kurš miris, kurš dzīvs,
Ne par to, kurš ir sveiks vai iet bojā,
bet par gaismu debesīs, kas pār mums līst,
nevienu īpaši nežēlojot.

Kas tad ir mūsu dzīve – laimes ķeršana naska,
bet laimes tik daudz, ka nespējam aiznest līdzi.
Izej pēc maizes – bet dzīve jau garām: "Šī ir vasara, Nastja."
Mana sirds sīkās drumstalās plīst.

Vīrieši aiziet un sievietes (nez kāpēc tā),
bet tu gaitenī stāvi un atkal teic:
"Agra vasaras rīta zaļumā maigajā
Ir labi iesākt dzīvot, ir labi dzīvot beigt..."

Aiziet māte, tētis noveco, nopīpē cigareti,
bērni aiziet, prom aizlavās dzejolis...
Šī ir vasara, vasara – tu stāvi durvīs man pretī.
Mana sirds sīkās drumstalās plīst.

Atdzejojis Andris Akmentiņš

( un krieviski )

Man ir smeldzīga, smeldzīga nojauta,
ka tā pasaule, kuru es dzīvoju,
var daudz ātrāk par tavu būt nojaukta.

To jau neprasa - patīk vai nepatīk,
bet tu skumja un vientuļa nepaliec -
kosmoss mīļuma palika nepateikts.

Ar to vien, ka tu vispār man biji,
mūžs ir attaisnots, pilnīgs un piesauļots,
un tā priekšā es noliecos bijīgi.

Un es mierīgi skatos uz miršanām,
mūsu tuvums ir tuvāks par tuvumu,
un tas noliedz visviens kādu šķiršanos.

Я всегда твердил, что судьба - игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако - сильно.

Я считал, что лес - только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке - ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

И СКУЧНО И ГРУСТНО

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят — все лучшие годы!

Любить... но кого же?.. на время — не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно...

Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —
Такая пустая и глупая шутка...