Tai reibinošā rudens dienā agri,
Pie jaunas plūmes klusu piespiedies,
Es tevi turēju, tu, klusā, bālā mīla,
Kā trauslā sapnī tevī ieķēries.
Un pāri mums vēl vasarīgā zilgmē
Bij mākonis, ko ilgi noskatīju,
Tik baltu un tik neizsakāmi augstu,
Tad acis pacēlu un to vairs nemanīju.

Gribēju te ielikt to dzejoli, par kuru Staļins Mandelštamu notiesāja uz nāvi:

Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.

Ноябрь 1933