Februāris 2012   01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

«Чапаев и Пустота»

Posted on 2008.08.15 at 10:16
Doom: Surreal
Mūza: Hocico
Tags: , , , , , , ,

— Прошу прощения, — сказал я, — у вас в бутылке случайно не водка?

— Нет, — сказал человек, оборачиваясь, — это самогон.

Это был Чапаев.



Я вздрогнул от неожиданности.

— Василий Иванович!

— Здорово, Петька, — сказал он с широкой улыбкой. — Я смотрю, ты уже на ногах.

Я совершенно не помнил момента, когда мы перешли на «ты». Но я не помнил и многого другого. Чапаев глядел на меня с легким лукавством, на его лоб падала влажная прядь волос, а рубаха была расстегнута до середины живота. Вид у него был совершенно затрапезный и до такой степени не походил на тот образ, который сохранила моя память, что несколько секунд я колебался, думая, что это ошибка.

— Садись, Петька, садись, — сказал Чапаев и кивнул на соседнюю лавку.

— А вы, Василий Иванович, разве не в отъезде? — спросил я, садясь.

— Час назад вернулся, — сказал он, — и сразу в баню. В жару первое дело. Да что ты про меня спрашиваешь, ты про себя скажи. Как себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал я.

— А то встал, надел папаху — и в город. Ты героя брось ломать. Что за слух тут такой идет, что у тебя память отшибло?

— Так и есть, — сказал я, стараясь не обращать внимание на его буффонаду с этими ненатуральными просторечиями. — А кто это вам успел сказать?

— Да Семен, кто же. Твой денщик. Ты правда что ли не помнишь ничего?

— Помню только, как на поезд в Москве садились, — сказал я, — а остальное как обрезало. Даже не помню, при каких обстоятельствах вы стали называть меня на «ты».

Чапаев несколько минут смотрел мне в лицо сощуренными глазами, глядя как бы сквозь меня.

— Да, — сказал он наконец, — вижу. Плохо дело. Я думаю, что ты, Петька, просто воду мутишь.

— Какую воду?

— Хочешь — мути, — загадочно сказал Чапаев, — дело молодое. А на «ты» мы с тобой перешли на станции Лозовая, незадолго перед боем.

— Что за бой такой, — сказал я и наморщился. — Какой раз уже слышу, а вспомнить ничего не могу. Только голова болеть начинает.

— Ну раз болеть начинает, не думай. Ты ж выпить хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль в стакан, наполнил его до краев и подвинул мне.

— Благодарствуйте, — сказал я с иронией и выпил. Несмотря на устрашающий мутный отлив, самогон оказался превосходным — кажется, он был настоян на каких-то травах.

— Луку хочешь?

— Сейчас нет. Но не исключаю, что через некоторое время дойду до состояния, когда смогу и даже захочу закусывать самогон луком.

— Чего грустный такой? — спросил Чапаев.

— Так, — ответил я, — мысли.

— Какие еще мысли?

— Неужели вам, Василий Иванович, правда интересно, о чем я думаю?

— А что ж, — сказал Чапаев, — конечно.

— Я, Василий Иванович, думаю о том, что любовь прекрасной женщины — это на самом деле всегда снисхождение. Потому что быть достойным такой любви просто нельзя.

— Чиво? — наморщась, спросил Чапаев.

— Да хватит паясничать, — сказал я. — Я серьезно.

— Серьезно? — спросил Чапаев. — Ну ладно. Тогда гляди — снисхождение всегда бывает от чего-то одного к чему-то другому. Вот как в этот овражек. От чего к чему это твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, куда он клонит. Скажи я, что говорю о снисхождении красоты к безобразному и страдающему, он сразу задал бы мне вопрос о том, осознает ли себя красота и может ли она оставаться красотой, осознав себя в этом качестве. На этот вопрос, доводивший меня почти до безумия долгими петербургскими ночами, ответа я не знал. А если бы в виду имелась красота, не осознающая себя, то о каком снисхождении могла идти речь? Чапаев был определенно не прост.

— Скажем так, Василий Иванович, — не снисхождение чего-то к чему-то, а акт снисхождения, взятый сам в себе. Я бы даже сказал, онтологическое снисхождение.

— А енто логическое снисхождение где происходит? — спросил Чапаев, нагибаясь и доставая из-под стола еще один стакан.

— Я не готов говорить в таком тоне.

— Тогда давай еще выпьем, — сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд я с сомнением смотрел на луковицу.

— Нет, — сказал Чапаев, отирая усы, — ты мне скажи, где оно происходит?

— Если вы, Василий Иванович, в состоянии говорить серьезно, скажу.

— Ну скажи, скажи.

— Правильнее сказать, что никакого снисхождения на самом деле нет. Просто такая любовь воспринимается как снисхождение.

— А где она воспринимается?

— В сознании, Василий Иванович, в сознании, — сказал я с сарказмом.

— То есть, по-простому говоря, в голове, да?

— Грубо говоря, да.

— А любовь где происходит?

— Там же, Василий Иванович. Грубо говоря.

— Вот, — сказал Чапаев удовлетворенно. — Ты, значит, спрашивал о том, как это… Всегда ли любовь — это снисхождение, так?

— Так.

— Любовь, значит, происходит у тебя в голове, да?

— Да.

— И это снисхождение тоже?

— Выходит, так, Василий Иванович. И что?

— Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, — это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда?

— Софистика, — сказал я и выпил. — Софистика чистой воды. Да и вообще, я не понимаю, зачем я мучаю себя? Ведь все это уже было со мной в Петербурге, и молодая прекрасная женщина в темно-бордовом бархатном платье так же ставила пустой бокал на скатерть, и я точно так же лез за платком в карман…

Чапаев громко прокашлялся, заглушив мой голос. Я тихо договорил, обращаясь непонятно к кому:

— Чего же я хочу от этой девушки? Разве я не знаю, что в прошлое нельзя возвратиться? Можно мастерски подделать все его внешние обстоятельства, но никак нельзя вернуть себя прежнего, никак…

— Ой и здоров ты брехать, Петька, — сказал Чапаев и ухмыльнулся. — Бокал, платье.

— Вы что, Василий Иванович, — спросил я, с трудом сдерживаясь, — Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

— Нам Толстых перечитывать незачем, — сказал Чапаев. — А если ты из-за Анки горюешь, так я тебе скажу, что ко всякой бабе свой подход нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его глаза превратились в две узких хитрых щелочки. Потом он вдруг стукнул кулаком по столу.

— Да ты отвечай, когда тебя комдив спрашивает!

Мне определенно было не перешибить его сегодняшнего настроения.

— Неважно, — сказал я, — давайте, Василий Иванович, еще выпьем.

Чапаев тихо засмеялся и налил оба стакана.

Дальнейшие несколько часов я помню смутно. Я сильно опьянел. Кажется, разговор пошел о войне — Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него довольно правдоподобно: он говорил о немецкой кавалерии, о каких-то позициях над рекой, о газовых атаках и мельницах, на которых сидят пулеметчики. В одном месте он даже пришел в сильное возбуждение и закричал, сверкая на меня глазами:

— Эх, Петька! Да ты знаешь хоть, как я воюю? Ты этого знать не можешь! Всего есть три чапаевских удара, понял?

Я механически кивал, но слушал невнимательно.

— Первый удар — где!

Он сильно стукнул кулаком по столу, так, что бутылка чуть не опрокинулась.

— Второй — когда!

Он опять с силой опустил кулак на доски стола.

— И третий — кто!

В другой ситуации я оценил бы его спектакль, но жара и самогон до того разморили меня, что, несмотря на его выкрики и удары по столу, я скоро заснул прямо на лавке, а когда проснулся, за окном было уже темно и слышно было, как где-то вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, я оглядел комнату. У меня было ощущение, что я нахожусь в каком-то питерском трактире для кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев все так же сидел напротив со стаканом в руке, что-то напевал себе под нос и глядел в стену. Его глаза были почти так же мутны, как самогон в бутылке, которая уже опустела наполовину. Поговорить с ним в его тоне, что ли, подумал я и с преувеличенной развязностью стукнул кулаком по столу.

— А вот вы скажите, Василий Иванович, только как на духу. Вы красный или белый?

— Я? — спросил Чапаев, переводя на меня взгляд. — Сказать?

Он взял со стола две луковицы и принялся молча чистить их. Одну он ободрал до белизны, а со второй снял только верхний слой шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

— Гляди, Петька, — сказал он, кладя их на стол перед собой. — Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная.

— Ну, — сказал я.

— Посмотри на белую.

— Посмотрел.

— А теперь на красную.

— И чего?

— А теперь на обе.

— Смотрю, — сказал я.

— Так какой ты сам — красный или белый?

— Я? То есть как?

— Когда ты на красную луковицу смотришь, ты красным становишься?

— Нет.

— А когда на белую, становишься белым?

— Нет, — сказал я, — не становлюсь.

— Идем дальше, — сказал Чапаев. — Бывают карты местности. А этот стол — упрощенная карта сознания. Вот красные. А вот белые. Но разве оттого, что мы сознаем красных и белых, мы приобретаем цвета? И что это в нас, что может приобрести их?

— Во вы загнули, Василий Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто тогда мы?

— Ты, Петька, прежде чем о сложных вещах говорить, разберись с простыми. Ведь «мы» — это сложнее, чем «я», правда?

— Правда, — сказал я.

— Что ты называешь «я»?

— Видимо, себя.

— Ты можешь мне сказать, кто ты?

— Петр Пустота.

— Это твое имя. А кто тот, кто это имя носит?

— Ну, — сказал я, — можно сказать, что я — это психическая личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

— Чьи же это привычки, Петька? — проникновенно спросил Чапаев.

— Мои, — пожал я плечами.

— Так ты ж только что сказал, Петька, что ты и есть совокупность привычек. Раз эти привычки твои, то выходит, что это привычки совокупности привычек?

— Звучит забавно, — сказал я, — но, в сущности, так и есть.

— А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

— Весь этот разговор довольно примитивен. Мы ведь начали с того, кто я по своей природе. Если угодно, я полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

— А кто тогда тот, кто полагает себя этой мандой?

— Монада и полагает, — ответил я, твердо решив держать себя в руках.

— Хорошо, — сказал Чапаев, хитро прищуриваясь, — насчет «кто» мы потом поговорим. А сейчас, друг милый, давай с «где» разберемся. Скажи-ка мне, где эта манда живет?

— В моем сознании.

— А сознание твое где?

— Вот здесь, — сказал я, постучав себя по голове.

— А голова твоя где?

— На плечах.

— А плечи где?

— В комнате.

— А где комната?

— В доме.

— А дом?

— В России.

— А Россия где?

— В беде, Василий Иванович.

— Ты это брось, — прикрикнул он строго. — Шутить будешь, когда командир прикажет. Говори.

— Ну как где. На Земле.

Мы чокнулись и выпили.

— А Земля где?

— Во Вселенной.

— А Вселенная где?

Я секунду подумал.

— Сама в себе.

— А где эта сама в себе?

— В моем сознании.

— Так что же, Петька, выходит, твое сознание — в твоем сознании?

— Выходит так.

— Так, — сказал Чапаев и расправил усы. — А теперь слушай меня внимательно. В каком оно находится месте?

— Не понимаю, Василий Иванович. Понятие места и есть одна из категорий сознания, так что…

— Где это место? В каком месте находится понятие места?

— Ну, скажем, это вовсе не место. Можно сказать, что это ре…

Я осекся. Да, подумал я, вот куда он клонит. Если я воспользуюсь словом «реальность», он снова сведет все к моим мыслям. А потом спросит, где они находятся. Я скажу, что у меня в голове, и… Гамбит. Можно, конечно, пуститься в цитаты, но ведь любая из систем, на которые я могу сослаться, подумал вдруг я с удивлением, или обходит эту смысловую брешь стороной, или затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев совсем не прост. Конечно, есть беспроигрышный путь завершить любой спор, классифицировав собеседника, — ничего не стоит заявить, что все, к чему он клонит, прекрасно известно, называется так-то и так-то, а человеческая мысль уже давно ушла вперед. Но мне стыдно было уподобляться самодовольной курсистке, в промежутке между пистонами немного полиставшей философский учебник. Да и к тому же не я ли сам говорил недавно Бердяеву, заведшему пьяный разговор о греческих корнях русского коммунизма, что философию правильнее было бы называть софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

— А куда это вперед может уйти человеческая мысль? — спросил он.

— А? — растерянно сказал я.

— Вперед чего? Где это «впереди»?

Я решил, что по рассеянности заговорил вслух.

— Давайте, Василий Иванович, по трезвянке поговорим. Я же не философ. Лучше выпьем.

— Был бы ты философ, — сказал Чапаев, — я б тебя выше, чем навоз в конюшне чистить, не поставил бы. А ты у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все под Лозовой понял. Чего это с тобой творится? От страха, что ли? Или от радости?

— Не помню ничего, — сказал я, ощутив вдруг странное напряжение всех нервов. — Не помню.

— Эх, Петька, — вздохнул Чапаев, разливая самогон по стаканам. — Не знаю даже, как с тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением я взял со стола луковицу и откусил большой кусок.

— Не пойти ли нам подышать перед сном? — спросил Чапаев, закуривая папиросу.

— Можно, — ответил я, кладя луковицу на стол.

...

Comments:


Ūūlę
[info]chimera at 2008-08-15 10:47 (Tipa)
kruta, ka bildes mainās :)

bet šis man laikam no peļevina vis-vis.
Previous Entry  Next Entry